не поможет мне, однако я все-таки благодарен вам, мистер Джон. Я никогда не забуду, что вы и капитан для меня сделали.
— Не унывай, любезный друг Дэвид, не теряй мужества.
— Вы видите, я спокоен, — сказал он, принявшись снова зашивать паруса.
И точно, он казался спокойным, но это было спокойствие, за которым скрывались отчаяние и безнадежность.
Я возвратился к капитану с чувством горечи, вызванной разговором с Дэвидом. Он был занят изучением полученных распоряжений и разбором частной почты. Я хотел сообщить начальнику свои опасения насчет Дэвида; но в это время он сказал мне:
— Я сейчас обрадую вас, мистер Дэвис. Мы идем в Константинополь, для подкрепления в сражении, которое нашему послу, г.Эдеру, поручено дать Блистательной Порте. Вы увидите землю «Тысячи и одной ночи», Восток, о котором вы всегда мечтали; увидите его, быть может, сквозь пороховой дым, но это, конечно, не снижает его поэзии. Объявите об этом экипажу и прикажите, чтобы все были готовы к выходу в море на рассвете.
Капитан угадал: ничего не могло быть для меня приятнее этой вести, она прогнала из моей головы все другие мысли. Я тотчас же пошел сообщить лейтенанту приказание капитана. С момента происшествия с Дэвидом Стенбау почти никогда не обращался прямо к нему и обычно сообщал свои приказы через меня. Борк не мог не заметить этого, и еще больше невзлюбил меня.
В разговоре между нами соблюдалась почтительность, диктуемая строгой дисциплиной. Я передал приказ Стенбау, он выслушал, ответил холодно, с подчеркнутой учтивостью, и мы разошлись.
Вечером мы начали сниматься с якоря и, так как ветер был попутный, ночью подняли паруса, и на другой день часа в четыре пополудни земля скрылась из виду.
Первая вечерняя вахта, которую я нес, сменилась, и я начинал уже раздеваться, как вдруг в кормовой части послышался шум и раздался крик: «Режут!». Я бросился на палубу и увидел ужасное зрелище.
Четыре