стояли или лежали в зависимости от условий и лет выдержки; но, лежачие и стоячие, все были полны; ярлыки, прибитые к палочкам, воткнутым в землю, показывали, где какое вино и какого года, и таким образом служили знаменами этим отдельным корпусам, расположение которых делало большую честь стратегическим познаниям почтенного Сандэрса. Том изъявил полное свое удовольствие и, видя, что подле каждого отделения стоит бутылка для пробы, захватил этих передовых часовых и явился с ними к командиру.
Батюшка сидел у окна комнаты, которую выбрал для себя и из которой был вид на озеро. Вид этого бедного водоема, который сиял, как зеркало, в своей зеленой рамке, возбудил в душе сэра Эдварда все старые воспоминания и сожаления. Но, услышав, что вошел Том, он, как бы стыдясь, что его застали в задумчивости и со слезами на глазах, тряхнул головою и кашлянул: это он обыкновенно делал, когда преодолевал свои мысли и, так сказать, приказывал им принять другое направление. Том тотчас понял, какие чувства волнуют грудь его командира; но сэр Эдвард обратился к нему, приняв веселый вид, которому старый моряк, впрочем, не поверил:
— Ну, что, Том, видно, кампания была недурна. Ты, кажется, набрал пленных?
— Надобно сказать, ваше превосходительство, что земля, которую я осматривал, прекрасно населена, и вам всю жизнь будет что пить за будущую славу Англии.
Сэр Эдвард машинально протянул к нему руку, проглотил без всякого внимания стакан бордо, которое не стыдно было бы подать королю Георгу, просвистал какую-то песню, потом вдруг встал, обошел всю комнату, поглядывая на картины, которыми она была украшена, и, ничего не замечая, снова подошел к окну.
— Впрочем, Том, я думаю, что нам здесь будет так хорошо, как только может быть на суше.
— Не знаю, как вы, ваше превосходительство, — сказал Том, стараясь утешить командира своей покорностью судьбе, — а я, думаю, через неделю совсем забуду о нашей