почуяв запах крови, уже завывали в горах.
Под вечер мы пустились в путь. Шествие наше было безмолвно, как похороны, чоадары и черные христиане в знак траура несли свои ружья дулом вниз, сам Али, как лев, упившийся кровью, отдыхал, лежа в паланкине, который несли на плечах его валахи. Ночь была темная. Вдруг при повороте за гору мы увидели сильный свет и услышали страшные крики: это, после пира льва, развлекалась львица. Али окончил свое дело, Хаиница начала свою работу.
Мы продолжали свой путь. Огромный костер, разложенный перед воротами Либаово, служил нам маяком, и мы видели, как тени, которые волновались в светлом кругу, расходились от него. Али не велел ни поторопиться, ни идти тише: после утреннего зрелища это уже не казалось ему занимательным. Наконец, мы стали различать, что там происходило.
Женщин подводили по четыре к Хаинице, она срывала с них покрывала, приказывала обстричь им волосы, обрезать платье выше колен и отдавала их солдатам, которые увлекали несчастных, как добычу.
Али остановился перед этим зрелищем, сестра увидела его и приветствовала не словами, а бешеными криками. Она казалась Эвменидой. Я не в состоянии был выдержать этого зрелища и заставил лошадь свою попятиться на несколько шагов. В эту минуту в толпе женщин раздался громкий крик, и одна молоденькая девушка, растолкав подруг своих, бросилась ко мне и обняла мои колени:
— Это я, — закричала она, — я! Разве ты не узнаешь меня? Ты уже однажды спас меня в Константинополе. Погляди на меня, вспомни. О, я не знаю твоего имени, но меня зовут Василика.
— Василика! — вскричал я. — Василика? Гречанка, которая бросила мне перстень! Да, да, я помню, ты говорила, что будешь жить в Албании.
— О, он вспомнил, вспомнил! Да, это я, я сама. Спаси нас, меня от бесчестья, мать мою от смерти!
— Пойдем со мной, я попытаюсь, — сказал я.
Я подвел ее к Али.
— Паша, — сказал я, — помилуй эту девушку.
— Помилуй,