меня. Не успел я поклониться судьям и поблагодарить их, как меня схватили и почти вынесли на палубу. Баркас «Трезубца» стоял борт о борт с адмиральским кораблем: мы все сошли в него, и меня торжественно повезли в Портсмут.
Выйдя на берег, я тотчас вспомнил о матушке. Она не могла ехать с нами на корабль и в смертельном беспокойстве ожидала, чем кончится суд. Батюшка и капитан Стенбау начали толковать о приготовлениях к большому обеду, которым они хотели отпраздновать мое оправдание, а я побежал к дому, где мы остановились. В два прыжка очутился я у дверей матушкиной комнаты и почти вышиб их. Матушка стояла на коленях и молилась за меня.
Я еще не успел выговорить ни слова, как она, увидев меня, протянула ко мне руки и воскликнула:
— Спасен! Спасен! О, я счастливейшая из матерей!
— А от вас зависит сделать меня счастливейшим из сыновей и мужей, — сказал я.
XXXI
Можно представить себе, как удивилась матушка, услышав такой ответ, и с беспокойством начала меня расспрашивать. Минута была такая благоприятная, что я сразу же приступил к объяснению, которое нарочно откладывал до тех пор. Пользуясь отсутствием батюшки и моих товарищей, я подробно рассказал ей о своих приключениях с той минуты, как бежал из Константинополя, и до того дня, когда получил в Смирне последнее ее письмо.
Разумеется, что этот рассказ вызвал самый сильный отклик в сердце матушки. Я держал ее за руку, когда рассказывал о нашем сражении с пиратами и о том, как я чуть не утонул, — рука ее трепетала. Когда я говорил о смерти Апостоли, слезы лились из ее глаз. Она не знала Апостоли, но он был ей не чужой: он спас жизнь ее сыну.
Наконец, в рассказе я дошел до момента нашего прибытия на остров Кеа. Я красочно изобразил свое любопытство, желания, рождающуюся любовь к Фатинице. Я описал ее матушке такой, какой она была на самом деле, то есть ангелом любви и чистоты. Я говорил, как она твердо верит моему