и непременно умрет, если проведет так еще три дня. Доктор советовал ему пить травяной настой, есть ростбиф и как можно больше развлекаться. Сэр Эдвард послал его к черту с травяным настоем, ростбифом и развлечениями и лег спать, сердитый более, чем когда-либо, не смея произнести имя Анны-Мери. Доктор ушел, потирая от радости руки.
На другой день было еще хуже: никто не мог подступиться к сэру Эдварду. Одна мысль занимала его, одно желание гнездилось в сердце: желание увидеть Анну-Мэри... Но как это сделать? В первый раз свел их случай, во второй ее привела благодарность, потом он нанес визит из приличия, она отплатила ему тем же — и все. Чтобы придумать предлог для продолжения знакомства, надобно было иметь более изобретательное воображение, чем у сэра Эдварда. Оставалась одна надежда на вдов и сирот, да ведь не каждый день умирает какой-нибудь многодетный бедняк; но даже если какой-нибудь бедняк и умрет, может случиться, что Анна-Мэри не решится побеспокоить его еще раз. И напрасно: сэр Эдвард готов был в то время пристроить всех вдов и принять на свое содержание всех сирот во всем графстве.
Погода была дождливая, и поэтому сэр Эдвард не надеялся, что Анна-Мэри придет в замок: он решил сам ехать со двора и велел заложить лошадей. Том спросил, не прикажет ли он и ему ехать, но батюшка ответил, что не нужно. А когда кучер, увидев, что барин уселся, спросил, куда он прикажет ехать, сэр Эдвард сказал, что куда угодно. Ему было все равно, куда ехать, потому что он не смел сказать, куда бы ему хотелось.
Кучер подумал немного, потом подкрутил усы и пустил лошадей в галоп. Дождь так и лил, и кучеру очень хотелось приехать хоть куда-нибудь. Через четверть часа он остановился. Батюшка сидел или, скорее, лежал в карете; выглянув из окна, он увидел, что карета стояла у дверей бывшего больного, следовательно, прямо напротив дома Анны-Мэри. Кучер вспомнил, что в последний раз,