без них, то должен обратиться к Стефане, которой Фатиница все рассказала.
Все это было очень просто и легко исполнить. Мы были уверены один в другом, как в себе, а между тем нас тревожили страшные предчувствия. Последнюю ночь мы всю проплакали. Ни обещания, ни клятвы, ни ласки мои — ничто не могло ее успокоить. Когда мы расстались, она была почти без чувств, а я как помешанный.
Я написал ей последнее письмо, в котором старался успокоить ее обещаниями и клятвами, и отправил с нашей милой голубкой, которая уже на рассвете была на моем окне, как будто тоже знала, что я уезжаю, и хотела проститься со мной.
Часов в восемь Константин и Фортунато прошли через дверь. Они шли проститься с Фатиницей. Они не пригласили меня с собой, а я не посмел просить, чтобы они взяли меня.
Впрочем, лучше было совсем не видеть Фатиницы, чем видеть ее и притворяться равнодушным. Они пробыли в павильоне с час и потом пришли за мной. Пока они поднимались по лестнице, я выпустил свою посланницу, и она полетела прямо на окно своей госпожи. Таким образом, я после всех простился с Фатиницей, и между нашими воспоминаниями никого не будет.
Мне нужно было собрать всю силу характера, чтобы не выдать себя. Впрочем, они сами были так огорчены, что не обратили внимания на мою грусть. Они никогда не видели Фатиницы такой печальной, в таком отчаянии и не могли не разделить ее горести, которую приписывали своему отъезду.
Наконец, надо было покидать эту комнату, в которой я провел столько приятных минут в течение двух месяцев. Но когда мы уже выходили из дому, я притворился, будто что-то забыл, и побежал назад, чтобы взглянуть на нее еще раз. Я, как ребенок, целовал в ней каждую вещицу и потом встал посреди комнаты на колени, прося Бога, чтобы Он опять привел меня сюда. Долго оставаться было невозможно, не вызвав подозрений, и я поспешил выйти. Константин и Фортунато ждали меня у первых ворот и с жаром