и, проводя всю жизнь на море, он считал прекрасную половину человеческого рода украшением, которое господь Бог создал на земле, подобно ярким цветам и поющим птицам. Правду сказать, те из цветов или птичек, которых ему случалось встречать, были не совсем привлекательны. Он знал только содержательниц трактиров в портах, где бывал, гвинейских и занзибарских негритянок, готтентоток на мысе Доброй Надежды и патагонок с Огненной Земли. Мысль, что его жизнь когда-нибудь пересечется с жизнью какой-то женщины, ему не приходила в голову, а если и приходила иногда на ум, то не очень его беспокоила. Само собой разумеется, что при таком равнодушии к слабому полу, первая встреченная женщина, молоденькая и привлекательная, которая столкнулась бы с сэром Эдвардом, непременно должна была сбить его с пути; а тем более, такая замечательная во всех отношениях женщина, какой была Анна-Мэри. Случилось то, что и должно было случиться. Не ожидая атаки, батюшка не занимал оборону и потому был разбит на голову и взят в плен при первой стычке.
Сэр Эдвард провел день, как ребенок, который потерял свою лучшую игрушку и от досады ни на что другое и смотреть не хочет. Он сердился на Тома, повернулся спиной к Сандэрсу и только тогда немножко развеселился, когда доктор в обычное время пришел играть в вист. Но моряку было уже не до виста; он оставил Тома и Сандэрса на месте, а доктора увел к себе в кабинет под таким неловким предлогом, как будто ему было восемнадцать лет. Там он говорил обо всем, исключая только то, о чем ему действительно хотелось поговорить, спрашивал, как дела у его больного, и предлагал съездить на следующий день вместе в деревню. К несчастью, больной давно уже выздоровел. Тут сэр Эдвард начал ссориться с почтенным эскулапом, который вылечивал всех, исключая только его одного, а ему в этот день было смертельно скучно. Он добавил, что чувствует себя хуже, чем когда-нибудь,