хорошенькие губки, похожие на вишни, и зубки, маленькие и беленькие, как жемчужины.
Пока Фатинйца пела, одна из горлиц уселась на ее коленях, другая на плече. Последняя была ее любимица, та самая, которую я накануне заманил к себе. Избалованная голубка перешла с плеча на грудь, и, когда Фатинйца, кончив песню, протянула ручку, чтобы положить гусли, она засунула маленький свой клюв в вырез корсажа и вытащила оттуда не масличную ветвь, которую другая горлица принесла в дом, а ветку дрока, которую я напрасно искал глазами в книге.
Я чуть не вскрикнул. Фатинйца поспешно опустила вуаль, потому что она до того смутилась, что порозовели даже подбородок и шея, как будто на них попал отблеск пожара. Стефана и Фортунато, не зная ничего, не заметили ни моей радости, ни смущения сестры. Фатиница, как будто в наказание за то, что я открыл ее тайну, сразу встала и, опершись на руку Стефаны, сказала мне: «Прощайте!». Но, видно, подумав, что это слово слишком жестоко, потому что не оставляет надежды, она прибавила:
— То есть, до свиданья. Батюшка мне говорил, что вы будете на свадьбе сестры.
Она ушла в комнату Стефаны, а мы с Фортунато вышли в противоположную дверь.
Свадьба назначена была через неделю. Эти дни показались мне ужасно долгими, но довольно приятными, потому что были наполнены надеждой. Каждое утро прилетала ко мне горлица-обличительница , которую я любил еще больше с тех пор, как она провинилась перед своей госпожой. Мне удалось сделать довольно похожий портрет Фатиницы. Я изобразил ее в ту самую минуту, когда она играла на гуслях, короткая вуаль не скрывала полностью ее лица и сквозь нее сияли глаза. Я хотел нарисовать лицо полностью открытым, но это показалось мне неуважительным, поэтому я бросил свою попытку.
Бесконечная неделя прошла, и настал день, назначенный для свадьбы.
XXVIII
Рано утром весь дом был разбужен громкой музыкой, которая раздавалась на первом