цветочками. По углам диванов лежали одна на другой подушки из той же материи. Посередине комнаты был круглый бассейн, и сквозь прозрачный покров свежей воды виднелись индийские и китайские рыбки с голубой и золотистой чешуей, по краям сидели голуби, сизые с розовым отливом, такие красивые, что даже у Венеры на острове Пафосе или Цитере лучше этих, наверно, не было. В углу, на треножнике древней формы, горели алоэ и жасминная эссенция. Нежный пар при этом вылетал в открытое окно, а в комнате оставалось только легкое благоухание. Я подошел к окну, которое было прямо напротив моего. Следовательно, из-под этой самой решетки появлялась обворожительная ручка, которая свела меня с ума.
В это время возвратился Константин, извиняясь, что так долго заставил меня ждать, и сваливая вину на женские капризы. Фатиница, которая проболела три дня, решила накануне обратиться за помощью ко мне, теперь вот ни за что на свете не хотела принять меня, но, наконец, кое-как согласилась. Я поспешил воспользоваться разрешением и, боясь, чтобы она опять не передумала, просил Константина отвести меня: он пошел вперед, я за ним.
Не стану описывать второй комнаты, потому что здесь только один предмет приковал к себе все мое внимание: сама больная, в которой я тотчас узнал Фатиницу. Она лежала на шелковых подушках, опустив голову на спинку дивана, как будто не в состоянии была держать ее. Я остановился у дверей, а отец подошел к ней и начал говорить что-то по-гречески. Пока он разговаривал, я мог рассмотреть ее.
На лице у нее, как у всех женщин в Турции, была маленькая вуаль, уголком, как у масок, унизанная внизу рубинами, на голове шапочка с цветами, вышитыми по золотому полю, и с жемчужной кистью. Лицо обрамляли завитые по-английски локоны, а сзади волосы были заплетены в длинные до колен косы и покрыты маленькими золотыми монетами в виде чешуи. На шее сверкало ожерелье из венецианских