задавал мадемуазель Вильвьель множество вопросов об Анне-Мэри. Но теперь эта молчаливость беспокоила доктора: он видел, что его больной молчит потому, что ему тягостно говорить. Но во время глубокой задумчивости сэра Эдварда дверь, в которую вышла мадемуазель Вильвьель, отворилась, и появилась уже не старая гувернантка, а сама мисс Анна, держа в одной руке чайник, а в другой тарелку с тартинками; она только что вернулась и, узнав, что у нее неожиданные гости, пришла сама их угощать.
Увидев хозяйку, сэр Эдвард с заметной радостью встал, чтобы подойти к ней. Поставив чайник и тарелку на столик, мисс Анна ответила на приветствие батюшки поклоном, произнеся по-английски «very well». Анна-Мэри была прелестна в эту минуту: румянец, появившийся от быстрой ходьбы, придал лицу свежесть, которая обычно свойственна ранней молодости. Притом она была немного смущена неожиданным появлением гостей и очень хотела, чтобы это посещение было для них приятным. Понятно, что сэр Эдвард разговаривал без умолку, что давно с ним не случалось.
Правда, эта разговорчивость несколько нарушала правила светского обращения, и строгий ревнитель приличий, вероятно, нашел бы, что в речах сэра Эдварда слишком много похвал. Но моряк всегда говорил только то, что думал, а он был очень высокого мнения о мисс Анне и не скрывал этого. Однако, как ни занят он был разговором, а все же заметил, что на серебре у хозяйки герб с баронскою короною. Это польстило его аристократической гордости. Ему показалось бы странным, если бы такая образованная девушка была из простой семьи.
Доктор вынужден был напомнить сэру Эдварду, что они гостят уже два часа. Он было не поверил, но, взглянув на часы и убедившись в истине слов доктора, почувствовал, что дольше оставаться нельзя. Он с сожалением распрощался с мисс Анной и взял с нее слово прийти к нему на следующий день пить чай. Анна пообещала и за себя, и за гувернантку,