расстались было навеки и, каким-то чудом, снова встретились, потом я спросил о нашем экипаже. Из рассказа я узнал, что осталось только тринадцать матросов и пятеро пассажиров. Всех раненых, своих и чужих, с обеих сторон, побросали в море, и в их числе был и несчастный штурман. Шкипер наш был помилован: он рассказал, что драться приказано было без его согласия и что в решительную минуту он спас всех, затопив порох. Апостоли подтвердил его показание. Узнав все о наших, я успокоился, лег и заснул крепким сном.
Часа в два я проснулся, вспомнив о раненом, и хотя меня не будили, следовательно, с ним ничего дурного не случилось, однако я встал и пошел в каюту капитана. Он совсем не ложился, сидел возле своего сына и беспрестанно смачивал его рану. Лицо его, столь свирепое и страшное в минуту битвы, сейчас выражало удивительную нежность и заботливость: это был уже не грозный предводитель пиратов, а отец, трепещущий и покорный. Увидев меня, он подал мне руку и попросил знаками, чтобы я случайно не разбудил больного.
Молодой человек спал спокойно, без лихорадки, потому что его ослабила сильная потеря крови. Я прислушивался к его дыханию: оно было слабое, но ровное. Никогда не видывал я ничего прекраснее этого бледного лица, обрамленного черными волосами: это было одно из тех благородных лиц, какие увидишь только на картинах Тициана и Ван Дейка, художников удивительно талантливых. Все было хорошо, поэтому я успокоил отца, но, несмотря на мои советы, он никак не соглашался отойти от постели больного.
Я опять ушел в свою каюту и спокойно проспал до восьми часов, потом пошел к Фортунато. Он уже не спал, страдал лихорадкой, что всегда сопровождает значительное ранение, поэтому я нисколько не встревожился. Я велел давать ему прохладительное питье, а сам пошел к Апостоли.
Увы, его положение вызывало у меня тревогу! Во время битвы его поддерживали восторженность, потом пламенное