несколько ящиков с зарядами и перевернуть песочные часы на три или на четыре часа. Помимо того я велел двенадцати матросам влезть на марсы, чтобы стрелять сверху.
Во время этих приготовлений царило страшное и торжественное молчание. А тем временем тучка, вышедшая из-за Скироса, растянулась по всему горизонту и грозила нам бурей. Тяжелый, удушливый ветер дул ленивыми порывами, а временами совершенно утихал, так что паруса наши висели вдоль мачт. Огромные валы, как будто образуясь на дне моря, поднимались на поверхность и покрывались пеной. В другое время мы бы тщательно наблюдали за этими признаками, но теперь не обращали на них ни малейшего внимания, потому что готовились к опасности страшнее этой. Оба корабля постепенно сближались. Вскоре между нами было около мили. Мы хорошо видели, что экипаж фелуки, по-видимому, вдвое многочисленнее нашего и тоже готовится к битве. Теперь ясно было, что это пираты и что они намереваются напасть именно на нас. Впрочем, если б и оставалось какое-нибудь сомнение, то оно исчезло бы, потому что борт фелуки покрылся дымом, и, когда звук, относимый ветром, еще не долетел до нас, град картечи посыпался совсем близко от корабля: пиратам так хотелось поскорее добраться до нас, что они не рассчитали расстояние и начали стрелять слишком рано.
— Так как эти господа первые нас приветствовали, капитан, то не худо бы, я думаю, ответить им учтивостью на учтивость, — сказал штурман. — Вот, — продолжал он, указывая на восьмифунтовую пушку, — благовоспитанная девица, которая только изредка вымолвит словечко, да поважнее всей этой болтовни.
— Ну, так позвольте же ей поговорить, мне тоже хотелось бы ее послушать. Я думаю, она ваша воспитанница, и уверен, что в теперешних обстоятельствах не подведет своего наставника.
— Только позвольте, капитан, она ждет приказаний.
— Цельтесь в борт, это лучше всего.
Штурман прицелился прямо в борт и крикнул: