командовать.
— Плохая у вас память, Гаэтано! — вскричал Апостоли. — Неужели вы уже забыли, кто несколькими словами вывел нас из опасности раньше? В решительные минуты единственный спаситель, настоящий капитан тот, у кого больше мужества и знаний. В мужестве у нас у всех нет недостатка, а знает дело только он один, — сказал Апостоли, указывая на меня.
— Да, да, правда! — закричали пассажиры. — Пусть английский офицер будет нашим капитаном.
— Господа, — ответил я, — так как теперь не до учтивости, а речь идет о жизни или смерти, то я приму командование, но прежде должен сказать вам, что я намерен делать.
— Говорите, говорите! — закричали все в один голос.
— Я буду уходить от преследования, насколько это возможно, и надеюсь, что легкость судна поможет мне привести вас в Скирос или Митилини, пока фелука нас еще не нагнала.
— Прекрасно! — закричали пассажиры.
— Но если это не удастся и пираты нас нагонят, то я стану драться до конца, и лучше взорву корабль, чем сдамся.
— Ну, что ж, — сказал Апостоли, — уж если умирать, то, конечно, лучше умирать сражаясь, чем ждать, чтобы нас повесили или сбросили в море.
— Мы будем драться до последней капли крови! — закричали матросы. — Дайте нам только оружие!
— Молчать! — закричал я. — Не вам решать это дело, а
пассажирам. Вы слышали, господа, что я сказал? Даю вам пять
минут на размышление.
Я снова сел на прежнее место.
Пассажиры начали совещаться, через несколько мгновений Апостоли привел их ко мне.
— Брат, — сказал он, — ты единогласно выбран капитаном. — Теперь наши руки, наше достоинство, наша жизнь — все твое. Располагай ими, как сочтешь нужным.
— А меня, — сказал шкипер, подходя ко мне, — примите в лейтенанты и позвольте мне передавать ваши приказания, если только вы считаете, что я на это гожусь, а если нет, то прикажите мне делать, что угодно, я готов работать наравне с последним матросом.
— Браво! — закричали