для своего удовольствия и ношу греческое платье, потому что оно приятнее и красивее нашей западной одежды. Я не понял, что вы мне говорили, но догадываюсь, что вы о чем-то меня спрашивали: я готов ответить вам.
— Да, я вас спрашивал. Мы, дети Архипелага, альбатросы, привыкшие с малолетства переезжать с одного острова на другой, поневоле знакомы с морем, и поэтому маневр, плохо сделанный, никогда не ускользнет от нашего взгляда. Я заметил, что вы тоже недовольны капитаном, потому что вы пожали плечами. Вот я и спрашиваю вас, не моряк ли вы, и хотел попросить вас объяснить мне, в чем именно состоит его ошибка.
— А вот в чем: так как корабль уже пошел, то якорь надо бы поставить на место и закрепить, а капитан велел только зацепить его кат-гаком. Если это для чего-нибудь нужно, то он должен был приказать по крайней мере вынуть вымбовки. Если, к несчастью, кат-гак обломится, то якорь упадет в море, барабан начнет вертеться в противоположную сторону и вымбовки полетят нам в ноги.
Молодой человек хотел было говорить, но закашлял, и я увидел, что он харкает кровью.
— Но не можете ли вы, — сказал он потом, — сказать об этом капитану от имени всех пассажиров?
— Теперь уже поздно, берегитесь, — вскричал я, схватив молодого грека и толкнув его за бизань-мачту.
Я услышал глухой шум, как будто что-то тяжелое упало в море, в ту же же минуту барабан начал вертеться со скоростью часов, у которых лопнула большая пружина; вымбовки полетели во все стороны и сшибли с ног несколько матросов и самого шкипера. На судне воцарилось боязливое молчание; между тем барабан перестал вертеться. Якорь своей тяжестью оборвал бимсы, которыми привязан был к канату, и упал на дно моря, но так как судно было на ходу, то канат продолжал спускаться с ужасным шумом и, наконец, остановился, потому что был привязан в трюме к грот-мачте. Судно получило в ту же минуту столь сильный толчок, что все,