но он не отвечал больше ни слова, погрузился в обычную свою задумчивость, из которой потом уже целый день ничто не могло его вывести.
IV
Ночь прошла, как обычно. Том не заметил никакой перемены в состоянии больного. На следующий день погода была мрачная и сырая. Том, боясь вредного воздействия осенних туманов, старался уговорить сэра Эдварда не ходить гулять; но больной рассердился и, не слушая никаких доводов, пошел к своей беседке. Он просидел там уже около четверти часа, как вдруг в аллее появилась Анна-Мэри, а с нею женщина и трое детей: вдова и сироты, которых сэр Эдвард избавил от нищеты и которые пришли поблагодарить его.
Увидев Анну-Мэри, сэр Эдвард пошел было к ней навстречу, но или от слабости, или потому, что был взволнован, он сделал несколько шагов и вынужден был опереться о дерево. Заметив, что он шатается, Анна подбежала, чтобы поддержать его, а вдова и дети бросились в это время к его ногам, хватали его руки, покрывали их поцелуями и слезами. Это бесхитростное, искреннее выражение беспредельной признательности так его растрогало, что он заплакал. Батюшка хотел сдержать свои слезы, считая их постыдными для моряка, но ему показалось, что эти слезы снимут тяжесть, которая так долго уже томила его грудь, и он не сопротивлялся зову сердца, которое за твердой броней хранило бесконечную доброту. Он дал волю чувствам: подхватил на руки малюток, которые цеплялись за его колени, всех их перецеловал и обещал матери, что и впредь их не оставит.
В это время глаза Анны-Мэри сияли небесной радостью: это счастье было результатом ее бескорыстных дел, и надо думать, что подобным картинам, часто повторяющимся, обязана она была ясной кротостью своего лица. Между тем, Том пришел за барином, решив поругаться с ним, если он не согласиться идти домой. Увидев вокруг сэра Эдварда несколько человек, он укрепился в своем намерении, надеясь, что доводы его будут поддержаны.