с ним.
На «Трезубце» был праздник: все перегородки были сняты, как во время сражения, и во всю длину столовой и совещательной каюты был накрыт стол на двадцать приборов.
За десертом, по английскому обычаю, были провозглашены тосты, один из которых, за дружбу, произносил Джеймс, обнимая меня, от имени всех. Ни о чем не подозревая, они видели меня в последний раз. Обнимая Джеймса, я со слезами на глазах мысленно простился с другом.
Часы пробили шесть: мне было пора. Я сказал, что мне нужно по важному делу на берег; позволение удалиться дано было мне с обычными шутками, которые я принимал, по возможности, с веселым видом, так что никто и не подозревал о моих намерениях. Потом я ушел в свою каюту, велев Бобу приготовить шлюпку.
Когда мы отплыли от корабля на расстояние тридцати шагов, Джеймс, увидев меня, вызвал всех на палубу. Тут начались такие громкие крики «ура», что Стенбау вышел из своей каюты. Не могу выразить, что почувствовал я, увидев посреди всех этих молодых людей доброго старика, который был для всех нас отцом и которого я видел, как мне казалось, в последний раз. Слезы навернулись на глаза, что-то дрогнуло у меня в груди, я заколебался, но стоило мне только вспомнить Борка и его оскорбительный отзыв обо мне, и я сделал знак матросам, чтобы гребли быстрее.
Мы вышли на берег у ворот Топханэ. Я соскочил на землю, при этом у меня выпал из кармана пистолет. Боб, который все это время был очень задумчив, поднял его и подал мне. Он один был в эту минуту со мной на берегу.
— Мистер Джон, — сказал он, — вы не доверяете Бобу, потому что он простой матрос, но, право, напрасно.
— С чего это ты взял, любезный друг?
— Да, я ведь, сэр, наблюдательный, сразу угадаю характер человека, и я уверен, что вы сейчас идете не на любовное свидание.
— Кто же это тебе сказал?
— Никто. Во всяком случае, если Боб вам на что-нибудь годится, так не забудьте меня, мистер Джон; я