посещала достопримечательности турецкой столицы. Мы осматривали еще фасад Софийской церкви, превращенной в мечеть, в которую пускают одних правоверных, ипподром, обелиск, цистерну, увидели трех тщедушных, чахоточных львов, которых держали в сарае, да несколько черных медведей и полуживого слона. Одни только серальские ворота, украшенные отрубленными головами и отрезанными ушами, привлекли на минуту мое внимание, и я возвратился на корабль, мечтая о приключениях, каких нет и в «Тысяче и одной ночи». Я тотчас побежал в свою каюту, запер дверь и принялся рассматривать свой перстень, думая, нет ли на нем какой-нибудь надписи, которая подсказала бы мне, кому он принадлежит, но надежды мои были напрасны: это было золотое кольцо с большим и прекрасным изумрудом, и исследования мои не открыли никаких секретов, а только разожгли мои мечты еще больше.
Я вышел на палубу, чтобы полюбоваться на последние лучи солнца, которое уже садилось за азиатскими горами, и каждый вечер открывал нам самое великолепное зрелище. Было воскресенье: весь экипаж вымылся и принарядился, все вели себя чинно, как обычно англичане в этот день. Одни спали на люках, другие читали, лежа на канатах, третьи с важностью прохаживались по палубе, как вдруг на берегу, около большого здания, раздались страшные крики, и все головы повернулись в ту сторону. Какой-то турок, преследуемый яростной толпой, выбежал из ворот, бросился к берегу, вскочил в лодку, отвязал ее и отчалил с проворством, продиктованным отчаянием. Сначала беглец, по-видимому, не знал, куда ему направиться, но поскольку толпа тоже бросилась в лодки, стоящие у берега, и погналась за ним, то он направил обитый железом нос своей лодки к «Трезубцу» и, несмотря на то, что вахтенный в него прицелился, схватился за трап, взбежал на палубу, бросился к шпилю и, став на колени, раздирая чалму свою и крестясь, произносил какие-то слова, которых никто из нас