и правосудие обычно не разбирает уже распри, а только карает за смерть жертвы. И еще народ здесь был ожесточен против гяуров, и поэтому необходимо было показать, что мы принадлежим к дружественной нации.
Наши матросы во главе с Джеймсом остались в баркасе, а мы с капитаном Стенбау и с лордом Байроном пошли в посольство. Почти на половине пути на улице столпилось столько народу, что мы не знали, как пройти, но янычар наш, у которого была палка в руках, принялся так усердно колотить по этой человеческой стене, что, наконец, пробил брешь. А причиной давки было зрелище, любопытное и приятное для мусульман: какого-то грека вели на казнь. Это был видный старик с длинной седой бородой; он шел твердыми, медленными шагами между двумя палачами и холодно, безбоязненно посматривал на чернь, которая провожала его ругательствами и проклятиями. Это зрелище произвело чрезвычайно сильное впечатление на всех нас, особенно на лорда Байрона, и он тотчас спросил нашего переводчика по-английски, нельзя ли как-нибудь спасти этого несчастного с помощью посланника или большой суммы денег, но переводчик наш испуганно приложил палец к губам, показывая, чтобы Байрон молчал; несмотря на это предупреждение, когда старик проходил мимо нас, поэт закричал ему по-гречески: «Мужайся, мученик!». Руки страдальца были связаны, и поэтому он только смог поднять к небу глаза, показывая, что уж давно готов к смерти. В ту же минуту из окна, забранного решеткой, прямо против нас, раздался другой крик; чьи-то пальцы просунулись сквозь решетку и стали трясти ее. При этом крике, вероятно, знакомом, старик вздрогнул и остановился, но один из палачей толкнул его в спину концом своего ятагана. Полилась кровь, Байрон хотел было броситься вперед, я схватился за кинжал, но капитан, поняв наше намерение, удержал нас за руки, сказав по-английски: «Ни слова или нас убьют!». Он указал нам на янычара, который уже косился