сидел на борту баркаса, стоящего у основания грот-мачты. С тех пор, как высокочтимый поэт прибыл к нам на корабль, Нику жить стало гораздо лучше: Байрон всегда сам кормил его, обычно голубями и курицами, которых повар должен был сначала зарезать и притом где-нибудь подальше, потому что лорд Байрон не мог видеть, когда режут какое-либо животное. Он рассказал мне, что когда ездил к дельфийскому источнику, то там вдруг поднялись ввысь двенадцать орлов, что бывает очень редко, и это предзнаменование на горе, посвященной богу поэзии, вселило в него надежду, что потомки, подобно этим благородным птицам, признают его поэтом. Однажды и он случайно подстрелил орленка на берегу Лепантского залива, близ Востицы, но тот, несмотря на все его заботы, вскоре умер. Ник был очень благодарен за старания своего друга и, увидев его, радостно вскрикивал и начинал махать крылом. Лорд Байрон брал его в руки, чего никто из нас не смел делать, и орел даже ни разу не оцарапал его. Байрон говорил, что именно так и надо обращаться с животными дикими или свирепыми. Так поступал он с Али-пашой, со своим медведем, со своей собакой Ботсвайном: она умирала, а он до последней минуты ласкал ее и обтирал голыми руками смертоносную пену, которая текла у нее изо рта.
Наблюдая, я находил большое сходство характеров у лорда Байрона и Жана Жака Руссо. Однажды я сказал ему об этом, но, видя, как он начал опровергать это сравнение, я тотчас понял, что оно ему неприятно. Байрон сказал, что не я первый сделал ему такой комплимент, и он произнес это слово с особенным выражением, вкладывая в него противоположное значение. Я надеялся, что этот спор откроет мне какие-нибудь новые черты его характера, и поэтому продолжал поддерживать высказанное мнение.
— Впрочем, — сказал он, — вы, любезный друг, заразились той же болезнью, которой я, кажется, заражаю всех окружающих. Как только кто-то меня увидит, сейчас же