в Одессе, не отходя от кассы. И пошло. Наш Гата — на весь Куштиряк один-единственный, так что в случае чего и без прозвища понятно, о ком идет речь, другого Гаты-то нет. Но вот вам разговор двух куштирякцев:
— Слышал, Гата-то...
— Какой Гата?
— Ну этот, этого сын..,
— Гаты всякие бывают. Ты, сват, учись излагать ясно. Гата Гате рознь.
— М-м... Ну этот, у него еще это...
— Так-так-так, надо подумать, какой же это может быть Гата?
— Матрос! Вот какой Гата!
— Так бы и сразу сказал, браток... А то «этот», «этого сын», «у него еще это»... Я уж подумал, ты про уфимского кураиста Гату Сулейманова что слышал.
Но у Гаты Матроса свои заботы. Во-первых, надо на работу устроиться, и такую, чтоб накопленному жизненному опыту соответствовала. Во-вторых, решить вопрос с Танхылыу.
Хотя к наукам Гата (еще раз уточним: Гата Матрос) особенного расположения и не выказывал, но к железкам всяким, машинам тянулся с детства. А в Одессе, быстро разобравшись в таких затейливых механизмах, как автокар, подъемный кран и т. д., он стал вечерами ходить на специальные курсы и выучился на шофера. О том, что в Куштиряке это самая нужная профессия, и говорить нечего: машин полный гараж. И старший его брат Стахан, который, женившись, хозяйствовал теперь отдельно и весьма разжился, тоже советовал не спешить, приглядеть работу повыгодней и поавторитетней. Гата и сам так считал. А покуда следил, как развиваются события в ауле, прощупывал, какими силами располагает Алтынгу-жин, приглядывался к характеру Танхылыу,
За годы странствий Гаты Танхылыу успела закончить десятилетку и уже два года работала на колхозной ферме дояркой. И уже два года ходила в передовиках. Так что она — фигура, достойная встать в центре разворачивающихся событий.
Читатель уже, наверное, заметил свет, пробивающийся в этом месте сквозь наши блеклые строчки,— это свет красоты Танхылыу, свет, который разгоняет ночную