укачивает их.
Каждый раз, как завалится телега, Хатира, качнувшись, касается Юламана. Раз задела, два задела, три... Юламан, уставясь лошади в хвост, начал было клевать носом, но тут насторожился. Тихо натянув вожжи, перевел трюхавшую кобылу на шаг. Телега закачалась плав-
ней, заваливалась реже, но Хатира, будто того и ждала, еще больше прильнула к Юламану.
Ознобом, жаром омыло всего, забилось сердце. Юламан для проверки отсел на вершок. Нет, ладное, тонкое тело Хатиры все к нему клонится. Ясно... Не плошай, лев-мужчина! «Эх, Хатира!» — прошептал Юламан и обнял ее.
Хатира сначала причмокнула губами, вздохнула, потом встрепенулась, еще сонное ее тело выпрямилось, отвердело.
— Бесстыжий!..— И плотный увесистый кулак въехал в скулу, у Юламана из глаз искры посыпались.
— Сама ведь... Убудет тебя, позолота с тебя сотрется...— забормотал Юламан и, зажав лицо ладонью, спрыгнул с телеги. Сорвал какой-то холодный листок, приложил к глазу. Весь хмель вылетел.
Хатира же плетью огрела лошадь, крикнула:
— Но-а! Хау-але-ле! — и покатила к аулу, до которого оставалось уже совсем немного.
Когда Юламан доплелся до дома, запряженная лошадь стояла, привязанная к воротам, в телеге лежали два его мешка. Юламан одной рукой сгрузил мешки, распряг лошадь, а второй рукой держал на глазу последний оставшийся после веселья медный пятак. Потом и сырой глиной мазал. Но пользы от этих лекарств не вышло.
Утром за чаем Бибисара, заметив у мужа синяк под глазом,разохалась:
— Ох! Никак на мельнице с кем-то подрался, образина!
Юламан усмехнулся только:
— Было маленько.
Оттого и рассмеялся Юламан, когда Бибисара сказала: «Хатиру этой рукой обнимал, теперь ко мне тянется»,— что вспомнил тот случай, который произошел много лет назад по дороге с мельницы.
— Эх, дура,— повторил он.— Верно говорят: волос у бабы долог, ум короток.
— Не знаю, чьим умом жизнь идет,— ерзнула на стуле