пришел, бывшего учителя своего ослушаться не посмел.
— Разговор есть, агай, в самый раз перекурить,— сказал Шамилов, отряхиваясь. Хоть сам он не курил, папиросы всегда носил в кармане. Он хорошо знал, что в некоторых случаях табак — лучшая отмычка к сердцу собеседника.
Хозяин, среднего роста, худой, с маленьким, пуговкой, носом, в большом лисьем малахае, что-то бормоча, чихая и кашляя, вылез наверх. Сев на бревно, начал щепкой соскребывать глину с подошвы сапога.
— Похоже, большое дело затеял. Бог в помощь,— сказал Зариф Проворный, кивнув на канаву.
Шамилов просверлил его взглядом, но промолчал. И хозяин с ответом не спешил, взор его уперся в канаву, а рука тем временем тянулась в папиросную коробку Шамилова.
— Да-а,— сказали парламентеры, глянув на канаву и потом друг на друга.
Ров в три шага шириной, перерезав, словно змею, ведущую к Казаяку тропу, одним концом уперся в баню — владения Зульпикея, другим — в соседский высокий забор.
— Такие дела, агай...— начал Шамилов.— Человек ты справедливый, поймешь... Не баня это, а копье, наставленное в грудь общества.
— Да, да, прямо на дорогу вылезла, где весь аул ходит,— поддакнул Зариф Проворный предводителю.
Хозяин снял малахай, погладил гладкую, как тыква, блестящую макушку и, сунув в глину, потушил папиросу. Снова нахлобучил малахай, встал и упер руки в бока.
— А Советская власть где? — Взгляд его сначала Шамилова ожег и от него, словно горящая искра, перелетел на растерянного Самата.— Вы глаза не отводите, вы мне прямо скажите, где Советская власть? На месте или нет? Самат! Чего молчишь?
— Так ведь... Подожди-ка, уважаемый,— поднял руку Шамилов,— ты уж так сразу в политику не ударяйся.
— Не подожду! Кто мне эту землю дал? То есть отцу моему покойному? Власть дала, за которую мы кровь проливали. Вот если эта наша законная власть потребует — пожалуйста, забирайте! Хоть с домом забирайте, не жалко. Ты, Зариф,