чужбине-то маешься!
Другая:
— О господи-и! — И заплакала.
Эта плачет, слез унять не может, а в зале шум.
— Эх! — крякают одни и от полноты чувств кто платком, кто рукавом вытирают глаза, другие руками машут, чужие крики пытаются перекричать, просят почитать еще. Алтынгужин колокольчиком трясет. Сам Аюхан поднял правую руку и, виновато улыбаясь, ждет.
Наконец все стихло. Аюхан стал читать дальше. Таких рвущих душу тем он больше не касался, читал стихи о передовиках полей, о девушках-строителях, потом о творчестве, о дружбе, о любви, да и кулаком уже не так храбро ковал. Но поэт уже успел приворожить зал. Тускловатым ровным голосом читает и читает, слушатели обо всем на свете забыли, в самых простых словах им большой смысл открывается, до сердца доходит...
Наконец поэт вытер вспотевший лоб и пошел на место. Раздались недовольные голоса:
— И что, уже все?
— Читай еще, у нас время есть!
— Конечно, за столько лет впервые приехали...
Но Аюхан лишь кланялся, зажав ладонью рот, словно вдруг заныли зубы, и показывал на Калканлы. То есть, мол, его черед.
Калканлы тоже уговаривать себя не заставил. Он вдруг откинул голову, расхохотался и, приглаживая на ходу пегие кудрявые волосы, вышел вперед. Хоть ростом пониже среднего, встал на краю сцены и принял позу Юлия Цезаря. Сдвинул брови, оглядел зал: «так-так» можно было прочитать в его взоре. (Автор, не в силах скрыть восхищения и зависти, воскликнул: «Вот, ай!» — потому что сам он, даже если надо всего-то на профсоюзном собрании зачитать справку, сразу краснеет, бледнеет и немеет. В общем, какой тут Юлий Цезарь — провалившийся на экзамене мальчишка!)
Калканлы еще раз оглядел зал и кашлянул раза два, настраивая голос на нужное звучание.
— Перед тем как выйти в дорогу, аксакалы нашей литературы дали мне такой совет,— задумчиво начал он.— «Если придется выступать, говори, стоя на одной ноге» — так наставлял меня руководитель.