– Смотрится радужно, но ты ведь понимаешь, все так же легко может и закончиться, правда?
– Закончиться? – переспросил я. – С чего бы?
– Все может случиться в одночасье.
– Но ты же сам говоришь, что мы живем в славное время.
– Еще бы! Славное, славное время!
– Ну и вот.
– Что – ну и вот? – Лен понизил голос. – Время-то, может, и славное, но если мы его потеряем, оно больше не вернется.
– А чего ради нам его терять?
– А того ради, что некоторые тут слишком много стали принимать как должное. Слишком много вольностей, если ты меня понимаешь. Я не хочу тыкать ни в кого пальцем, но тут у нас есть кое-кто, и они грозятся подорвать все, что строилось годами. Не осознают, что все может рухнуть, как карточный домик, если они не будут осторожны.
– Вот как?
– Ну, не сразу, конечно, – я уверен, что мы еще какое-то время продержимся. Тем не менее, при излишнем самодовольстве и если мы не будем дорожить тем, что имеем, я тебе точно говорю – однажды мы проснемся и увидим, что ничего не осталось.
– А ты кому-нибудь еще про это говорил?
– Только тем, кто слышит. Нас тут мало, но мы есть – мы, так сказать, несем слово. Ясно, что дело небыстрое – достучаться до каждого, заставить осознать ситуацию. Не все же такие сознательные, как мы с тобой.
– Ну, про себя я бы не сказал, что я уж очень сознательный. Напрягаться мне, как и любому другому, не нравится.
– Может, оно и так, – ответил Лен, – но я вижу, что тебе Схема приглянулась больше, чем многим.
– Возможно.
– Хотя за твоего помощника я не ручаюсь.
– За Джорджа-то? Нет, по-моему, он вообще о таком не задумывается. Ему интереснее свои тортики развозить.
– Будь другом, сделай доброе дело? Попробуй как-нибудь вбить это в голову ему и остальным, кто просто плывет по течению и считает, что все это – навечно. А то через десять лет сюда придут, а ворота закрыты, и сквозь бетонку уже растут деревца.
– Ладно. Постараюсь. Слушай,