чифирно-черный чай, что перекипятили на самодельном мангале – цинковом ящике из под патрон. Обсуждали, как будут делать праздничный торт из печенья и сгущенки. Принято так, чтоб на дембель торт самодельный приготовить. Традиция. Сладкие думы о дембеле отражались на лицах Панасюка и Титова, а Прохоров, подколотый и уязвленный друзьями, слонялся по позиции, прихлебывал чай, обжигая губы об алюминиевую кружку, покрикивал то тут, то там на молодых.
Отдыхавший после ужина с сигаретой во рту Шарагин услышал одиночный выстрел.
– Ну-ка, узнайте, кто стрелял и доложите! – приказал он рядовому Мышковскому, который вздрогнул от выстрела, а еще больше от резкого командирского голоса.
…физиономия такая, будто в детстве лицом на асфальт упал… он
терпит, который уж месяц терпит дедов… ничего, Мышковский, мы
сделаем из тебя десантника…
– Ефрейтор Прохоров стрелял, товарищ лейтенант, – доложил запыхавшийся от бега солдат. – Чтобы духи из кишлака нос не высовывали. Профилактика, сказал.
Прохоров уселся на позиции со снайперской винтовкой, скомандовал зашуганому бойцу:
– Бурков, бля! Пулей к сержанту, скажи, что я зову сюда.
– Так я на посту, мне нельзя…
– Что-о-о? О.уел в атаке, бача! Одна нога здесь – вторая там!
Вначале, для разминки, баловались – по камням, по кустикам палили, пристреливались с высоты горки. Надоело просто так. Предложил тогда Панасюк спор, чтоб веселей было:
– На пять чеков, давай! Давай, Прохор, кто, бля, ишака того завалит.
Прохоров промахнулся, расстроился, обозлился вконец. Панасюк, который ишака шлепнул с первого выстрела, отвалился назад, на камни, вытащил из пачки губами сигарету, а неудачник-дедушка, весь на взводе от досады, рыскал прицелом по кишлаку, надеялся, что высунется кто-нибудь живой, животное какое домашнее в прицел попадет или афганец, и тогда можно будет по новой с Панасюком замазать, пять чеков, целых ПЯТЬ чеков! отыграть.
Шарагин