в состоянии были приподниматься, и тех, что ползли по асфальту. Он перевел дыхание и тут заметил, что лента с патронами давно кончилась, и чем завалил он последнюю дюжину – не ясно. А люди начали вставать. Страх охватил его жуткий.
– …суки! – кричал он. – Суки! Так вам всем и надо! Сволочи! Не смотрите на меня! Я сказал: не смотреть на меня! Не сма-треть!..
Страх поравнялся с ним, погнал его по пустынному переулку, в темный подъезд, где пахло мочой, по лестнице, на которой устроились алкаши, а дальше по узенькому предсмертному коридору, ближе к смерти, которая, он знал это определенно, выжидает его в конце коридора, за единственной дверью.
…скорей! к этой двери! пусть все закончится! я согласен, я не
против, я готов, я не боюсь, лишь бы страх не победил меня!
страх, страх за спиной, и во мне, и везде…
Он ударился плечом в дверь, обернулся, опасаясь, что страх, от которого он все же сумел оторваться, который еще поднимался следом по лестнице, вот-вот настигнет, уже слышал он шаги, и уничтожит его, как волчья стая загрызает выдохшуюся от погони жертву. Шарагин решился на смерть, он возжелал ее, он рвался в дверь, за которой была смерть, надеясь, что она укроет его от боли и все рассудит.
Кто-то хотел помочь ему, он слышал, как звенят ключи.
…смерть сама идет ко мне!..
Дверь открывалась, но боль схватила за затылок и повалила на спину. И в начале Лена даже не могла понять, что произошло, и почему Олег лежит на полу. Она помогла ему перебраться на кровать.
…милая, любимая…
Она сидела рядом и мокрым полотенцем вытирала ему пот со лба.
…я обвинял тебя за то, что ты не могла понять мою боль, мою
душу, за то, что ты все-таки уехала и оставила меня, и дочь
увезла…
…я больше не виню тебя… я не вправе никого судить и обвинять…
я всех прощаю… еще один круг – круг прощения… может
быть, он будет последним?..
– Где Настюша?
– Отвела к соседке.
– Надо обязательно