и нехарактерных личностей и не личностей последнего и промежуточных призывов, принадлежали Шарагину, вернее сказать, он приписан был к этому сборищу характеров, называемому взводом, и благодаря ему делался взвод боеспособным, и обязан был он ежечасно, ежеминутно, ежесекундно думать о взводе, о людях, переживать и волноваться, нервничать, принимать решения, от которых зависело, вернутся солдаты из Афгана домой или нет.
Можно было до бесконечности ругать этих призванных с разных уголков страны Советов на действительную военную службу пацанов,
…«слонов» безмозглых…
но Шарагин ругал их сейчас про себя, так же, как порой ругал и вслух, за провинности и за мелочи, на которые солдаты плевали, но которые запросто приводят человека на войне к гибели, ругал, и, в то же время подспудно симпатизировал каждому в отдельности, грустил, когда оттрубив два года, покидали его взвод окрепшие парни, будь то в Союзе или здесь, в Афгане. Ценил Шарагин то необъяснимое и уникальное явление природы, что зовется советский, русский солдат.
…откуда берутся у советского солдата порой полное равнодушие к
смерти, храбрость безграничная, отчаянная отвага?… у афганского
вояки совсем не так, попробуй сказать ему, что надо ехать из
Кабула в Кандагар, он же ни за какие деньги не поедет,
каждый из них, из афганойдов, только за собственную шкуру
дрожит, а мы охраняем их покой, мы за них всю грязную
работу делаем, мы пашем тут, как папа Карло… потому что
они все трусы, а наши пацаны рвутся в бой…
что это – романтика? да нет, насмотрелись они, и почему-то
опять лезут… дурость? не дураки они, чтобы так просто
жизнью разбрасываться… долг? нет, это для газет, пустые
слова… безрассудство русское? отчасти… не понять это
никому… также как не понять никому загадку русской души,
не разгадать… огромная, глубокая, необъятная, как наша
страна… неуправляемая, непредсказуемая… только в
русской душе, столь