что она засасывает воздух дырками своих сандалий.
— Ах, Оле, Оле, сколько мы с тобой уже знакомы! Сколько зим, сколько лет! А детство или школьные годы — это ведь тоже не фунт изюма! — Оле всегда был для Фриды тем мужчиной, на которого хочется смотреть и смотреть (пусть даже смотреть приходилось порой из-за занавески). Но девушка взрослеет, парень мужает! И Оле повел к алтарю некую Аннгрет Анкен. Благослови бог новобрачных! А Фрида будет тоскливо и безрадостно влачить свое девичество. Каждому свое. Одного мужчину нельзя разделить на двоих, но Фрида все-таки питала слабую надежду, и в этом нет ничего дурного.
Надежду? На что?
На мирное сосуществование двух товарищей по партии, в равной мере облеченных ответственностью.
Губы у Симеон подрагивают. Она улыбается и выглядит довольно привлекательно, и вообще ее можно пожалеть. Фрида хлопает себя по карманам. Как на грех, ни одной сигареты. Она вынимает у Оле изо рта обкусанную носогрейку.
— Давай выкурим трубку мира!
Фрида курит глубокими затяжками, потом вынимает трубку изо рта и разглядывает чубук. Чубук обмотан изоляционной лентой.
— Ах, как опускается мужчина без женской заботы!
— Смотри, чтоб Эмма тебя не услышала!
— Подумаешь, кто такая Эмма?..— Маленькая, невзрачная, бараний вес и возраст, возраст... А Оле нужны соки и сила, и вообще женщина, которая не даст ему опуститься.
Оле начинает терять терпение.
— Тебе чего от меня надо?
— Ты срываешь выполнение государственных планов!
— Это как?
— А вот так! Валяешься со своей вертихвосткой прямо среди поля, пусть идет прахом!
— Ну и дряни накопилось в твоих заплесневелых мозгах!
— Вся деревня кричит об этом: растление малолетних! Разврат!
Оле вырывает у Фриды трубку. Колени у него дрожат, в глазах рябит — ничего не видать!
— Отойди, не засти мне свет,— говорит он.
Маленькая птичница, видно, в сорочке родилась. Грязный слух