а не то сводили звезды к себе на землю. Антон уже успел познакомиться с задворками жизни и любил поучать Оле. Его мысли, казалось, вдруг складывали крылья, чтобы турманом из-под самых звезд приземлится на землю.
— Хорошо-то оно хорошо, но мира тебе с пчелами не перевернуть.
— Да? Зато я сумею показать клыки и шутить с собой не позволю.
— Предпринимателей и помещиков не приберешь к рукам тем, что с завистью будешь на них посматривать.
— Это я, что ли, посматриваю с завистью?
— А кто пасекой обзавелся? — буркнул Антон.
От холодной воды таких разговоров только пуще шипела фантазия Оле. Будущий владелец пчелиного города радовался, когда друг уходил и он оставался наедине со своими высокими и ранимыми мечтами. Теперь им владело одно только желание — обзавестись лошадью, которая будет возить с места на место его телегу и будку.
Так-так! Значит, Оле мечтал о лошадях в возрасте, дававшем ему право мечтать о девушках!
Но он и о девушках мечтал. Оле был строен, волосы его цветом напоминали спелые каштаны, ветер и непогода отшлифовали его лицо, кожа пропахла цветами и воском. Но девушки смотрели на Оле как на запретный плод. Разве не жил он в будке, словно бродячий комедиант или цыган — лудильщик котлов и кастрюль? Разве не мог он после ночи любви запрячь свою кобылку и убраться подальше, прежде чем луна спрячется за лесом?
В летние ночи то хихиканье, то воркованье слышалось вокруг будки Оле, но стоило нашему пчеловоду протянуть руку к одной из любопытных девчонок, как она скакала прочь не хуже кузнечика.
— Да плюнь ты на этих малявок,— говорил Антон Дюрр, и в кармане у него шуршали листовки.
Оле ходил с Антоном в соседние деревни. В темных клетях и прокуренных трактирах Антон заводил с батраками, с крестьянами победнее и лесорубами разговоры о новой жизни, которая должна вот-вот настать. Оле раздавал листовки. Его спрашивали:
— Ну а ты что думаешь насчет россказней