Антон Второй и Эмма Вторая, Дюрровы ребятишки, бледные и не выспавшиеся, стоят между дядей Оле и матерью. Они плачут. Оле кусает губы — видно, хочет перекусить свое горе. На кладбищенских соснах сидят две вороны, вялые от холода. Они удивленно косятся на бумажные розы в венках. Толстяк Серно набожно скрестил руки на выпирающем животе, хотя о молитвах здесь и речи нет. Здесь поют любимую песню покойного «Смело, товарищи, в ногу!..»
Венки из сосновых веток благоухают. От районного секретариата партии несколько человек притащили венок—огромный, как заднее колесо кареты. Они поют громко и вызывающе. Лесопильщик не поет. Он берется рукой за горло и хрипит:
— Простыл!..
Карл Крюгер говорит о жизни Антона Дюрра:
— Это был человек, не знавший устали. Некий Иисус Христос— если таковой существовал — на него бы не нарадовался.
Вороны каркают на верхушках сосен. Толстый Серно с удовольствием бы погладил птиц. Как они хитроумно мешают богохульной проповеди!
Карл Крюгер держит речь о судьбе:
— Товарищи, друзья, судьбы не существует. Судьбу подстраивают, так же как чудеса. Ребенок умирает от скарлатины. Судьба? Ни в коем случае! Опоздали пойти за врачом. Мотоциклист врезался в дерево и погиб. Судьба? Ни в коем случае! Дорога была в выбоинах. Судьба имеет причины, злая судьба питается нашими упущениями. Нашего дорогого товарища Дюрра убило деревом. Судьба? Ни в коем случае! Скорей всего, не были соблюдены правила безопасности. Это надо расследовать, товарищи!
Сапоги лесопильщика Рамша беспокойно топочут по разбросанному на снегу лапнику.
— Холодище!
Карл Крюгер смотрит на коричневый гроб друга. На его ресницах, как капли росы, повисают слезы.
— Вот он лежит, этот не знавший устали человек. Всю жизнь им двигало благородное беспокойство, благородное беспокойство сеял он вокруг себя. Неужто же он сеял понапрасну? Все зависит от нас. Будем же беспокойны в том смысле, в каком