Выключить? — спрашивает водитель.
— Ладно, пусть дудит! Даже весна не препятствует памятнику мертвой королеве на
Рыночной площади плакать над собою за чугунной оградой. «На этом месте, ах, лилися наши слезы...» Они едут по площади, мощенной булыжником. В радио что-то щелкает, пауза, потом раздается голос диктора: «Судьба шахини остается неизвестной...» Вуншгетрей прислушивается.
— Какая у тебя там программа? — Шофер нажимает на клавишу, голос диктора теперь звучит глухо, как из погреба: «Первый колхоз в Восточной зоне...»
Вуншгетрей хватает шофера за плечо:
— Оставь!
«...организован в Блюменау, деревне района Майберг, по советско-русскому образцу. Организация такового происходила согласно указаниям высших коммунистических функционеров. Крестьян принудили согнать весь скот на общий скотный двор и работать, как русские мужики, за мизерную оплату...»
Вуншгетрей велит остановиться и выходит из машины на главной улице. — Дай мне сигарету! — Секретарь торопливо затягивается, как все некурящие люди, и ходит взад и вперед по тротуару. Потом опять влезает в машину.— В районный секретариат! — Водитель включает газ.—Стой! Ты знаешь дорогу в Блюменау?
— Знаю.
На проселочной и еще по-весеннему топкой дороге они нагоняют Яна Буллерта. Районный секретарь, дрожа от гнева, направляется к одинокому велосипедисту.
— Вы что там, в вашей дыре, с ума посходили, а?
Мальчонка-подросток сует хворостину в муравейник и, охваченный любопытством, ворошит его. Муравьиная община приходит в движение. Полминуты —и кажется, что вся куча состоит из взволнованных до крайности муравьев.
То же самое происходит в Блюменау через день после разговора Вуншгетрея и Буллерта. Яну Буллерту недосуг работать в поле. Он носится взад и вперед по деревне. Рассыльный муниципалитета, тоже непрерывно