на гуго набитый мешок.
— А как ты хочешь хоронить своего Дюрра, по церковному обряду или нет?
Эмма теребит кончики черного траурного платка.
— По обряду!
— Господин пастор согласен его напутствовать?
— Кто-нибудь из района скажет надгробную речь.
— Так-так, свободомыслящий, значит!
Тяжеловесный деятель закуривает сигару. Вдова беспокойно ерзает на камышовом стуле, траурной юбкой обтирая сиденье. Ей надо еще сходить к пекарю заказать поминальный пирог. Рамш владеет искусством одним глазом читать церковную газету, другим — подмигивать. Толстяк Серно затягивается и, как ангел-благовеститель, вещает из облака дыма:
— Ты же знаешь, я человек общественно сознательный, верно?
— Все может быть,— отвечает Эмма, она бы расхохоталась, если бы речь не шла о похоронах Антона.
— Ладно, клади своего Дюрра в нашу церковную башню. Эмма не благодарит. Встает и идет к двери.
— Стой, только с одним условием!
Условие: вечером тело Антона будет опущено в предназначенную для него могилу. Утром — милости просим под колокола.
— Мертвое тело не должно ночью находиться в церкви! Ничего не поделаешь — старый закон!
Эмма круто поворачивается.
— У нас новый строй.
Лесопильщик Рамш подымает от газеты свое учено-щербатое лицо. Шрамы его кажутся сейчас широкими и приветливыми.
— Новый строй, новый строй — заладили одну песню. Церковный закон остается церковным законом, и так далее! Иначе твой муж будет упырем бродить по свету, а этого ты, верно, не хочешь.
Эмма не хочет мужа-упыря. Пусть лучше упокоится в земле. Перетаскивать труп с места на место как-то страшновато.
Вселенская стужа. Оле мерзнет и мерзнет. И все ему видится кулачок Антона, ледяной кулачок, подъятый к тучам. Как же теперь его друг и товарищ, непримиренный, одинокий, будет обитать среди мертвых?
Аннгрет хлопочет в комнате, стройная и гибкая. Антон Дюрр не был ее другом. Но о мертвых — или хорошо, или