же отношение к литературе, как арабский кинжал, который я использую для разрезания бумаги. Старина Омар, войди он сейчас сюда, не сообщил бы мне ничего нового о запертой комнате. Единственное, на что он был бы способен, так это прокудахтать о каком-нибудь торговце наркотиками, объявленном в международном розыске, или о подпольной торговле женщинами. Но это неинтересно, даже если бы и было на самом деле. Омар из Исфахана не существует даже в виде мифа. Не может существовать. Я ясно выражаюсь?
Слова Хью еще не замерли в воздухе, когда церковные часы за Лин-кольн-инн-филдз начали глухо отбивать пять. Приглушенный туманом звон плыл за окнами. В то же мгновение в приоткрытую дверь осторожно, но настойчиво постучали.
Впоследствии Хелен говорила, что «у нее чуть сердце не выскочило». Когда кто-то стучит в дверь одновременно с боем часов, в этом нет ничего зловещего. Но ни Хелен, ни Хью не поверили бы этому, и все, что произошло начиная с той минуты, только укрепило их уверенность.
Дверь кабинета Хью открывалась внутрь. От резкого толчка она распахнулась, едва ли не ударясь о стенку. На пороге стоял самый чудной гоблин2, какого только можно себе представить.
Ростом он был не выше пяти футов. Худой и костлявый, он казался солиднее из-за длинного и темного и довольно ветхого пальто с каракулевым воротником. Последние пятьдесят лет такие воротники встречались крайне редко. Его большие влажные глаза на смуглом длинноносом лице не то от страха, не то от волнения бегали по сторонам. На тонкой шее над чистым белым воротничком и кое-как повязанным галстуком перекатывался острый кадык. Голову незнакомца покрывала сдвинутая набок зеленая феска, свидетельствующая о том, что ее обладатель — правоверный мусульманин, совершивший паломничество в Мекку.
Итак, он стоял, с испариной на лбу, вращая глазами, а вокруг него плавали клубы тумана.
— Добрый... де-ень! — вдруг сказал он негромким,