кожей диван.
На одном краю дивана, всем своим видом давая понять, что она не случайно избрала это место, сидела Хелен Дин. На другом — тоже не случайно — сидел ее жених. Они пили чай с подчеркнутой чопорностью. Было ясно, что молодые люди хотели бы сидеть гораздо ближе друг к другу, но обоих угнетала и сдерживала старомодная холодность «Прентиса, Прентиса и Вогана».
Хью Прентис — темноволосый, смуглый, несколько суровый на вид молодой человек лет тридцати пяти в официальном черном пиджаке и брюках в полоску — сидел, будто аршин проглотил.
Лица обоих отражались в широком, слегка наклонном зеркале над камином.
Хелен повернула голову. Не в пример молодому человеку, в ее внешности не было и намека на суровость. Ее блестящие каштановые волосы, темно-карие глаза под черными ресницами эффектно оттеняли нежно-матовый цвет лица, и порой она выглядела не на свои двадцать восемь, а на восемнадцать лет. Однако силуэт ее зеленого платья свидетельствовал о зрелости, давно распростившейся с порой девичества.
— О, мне совершенно безразлично, что ты собой представляешь, — сказала Хелен. — Но, откровенно говоря, интересно было бы узнать, превратишься ли ты в такого же старого сухаря, как твой дядюшка Чарлз...
— Послушай! Нельзя ли помягче!
—... или ты способен на нечно большее? Хью, почему в Кембридже тебя называли «Трещоткой»?
— Меня никогда так не называли!
— Называли! — возразила Хелен, со стуком ставя чашку с блюдцем на чайный поднос. — Мне говорила твоя собственная сестра. И если ты намерен держать себя, как лорд главный судья в его дурацкой мантии, только из-за того, что мы находимся в этой жуткой конторе, то мне лучше уйти!
Пожалуй, она перегнула палку.
Теперь Хью со звоном поставил на поднос чашку с блюдцем. С важным видом он обошел столик, сел рядом с Хелен и обхватил ее талию руками.
Нет, удар грома на них не обрушился. Лишь тусклые струйки тумана закружились