меня, — срывающимся голосом проговорил Хью. — Вы хотите сказать, что, помимо всего прочего, отец не ценил деньги.
— Нисколько. Или ты намерен возразить?
— Этому делу, — Хью сделал широкий жест рукой, — было больше двухсот лет. Оно умирало. Отец ввел в него вас. Дал вам денег. Он поддержал вас, когда вы были молоды и нуждались в помощи.
— А разве, — осведомился дядюшка Чарлз, еще выше подняв нижнюю губу, — я когда-нибудь это отрицал? Или отказывался выполнять свои обязательства по отношению к его детям?
Броня добродетели, светившейся в невозмутимых рыбьих глазах дядюшки Чарлза, надежно защищала его от подобных нападок.
— Нет, нет и нет, Хью! Тебе не удастся...
— Что не удастся? Свернуть вам шею, как вы того заслуживаете?
— Чего бы ты этим добился? Послушай, это просто глупо. Ты такой же неисправимый романтик, как твой отец. Такой же донкихот. Он никак не желал видеть мир таким, каков он есть.
— Если вы говорите...
— Я говорю правду, — кротко сказал дядюшка Чарлз. — А она часто причиняет боль. Но чего он добился? Знаю, ты всегда обожал отца. Если бы в юности ты чувствовал большую уверенность в себе, то не послушался бы моих советов и стал бы барристером, как отец. Но другие, как ни горько мне говорить об этом, не разделяли твоего отношения к нему. Твоя мать ушла от него. Он умер почти никем не оплаканный всего в пятьдесят два года. Спроси хотя бы свою родную сестру. Что она про него думает?
Не в силах больше смотреть в глаза дядюшки Чарлза, Хью отвернулся. Его взгляд упал на корзину для бумаг, набитую книжками в ярких обложках.
— Ты не согласен?
— Он был лучшим человеком, которого я знал. Дядюшка Чарлз вздохнул.
— Не сомневаюсь, что именно так ты и думаешь. А жаль. Ты не увидишь мир таким, каков он в действительности... Ты предпочитаешь идти собственной дорогой...
— Благодарю вас. Мне не на что жаловаться!
— И это перед арестом по обвинению в убийстве?