взгляда. — Если ты хоть немного угомонишься, старина, я приведу тебе самые убедительные доводы. Оставив Абу одного, ты практически не отходил от своей двери. Ты следил за ним?
— Да. Но не тогда, когда ты поднял меня на смех, заявив, что все это розыгрыш!
— Я стоял по другую руку от тебя, рядом со своей дверью. Ну а теперь подумай! Мог ли... мог ли убийца проскользнуть мимо нас в комнату, да так, что мы его не заметили?
— Нет. Конечно, нет!
— Когда мы бросились сюда, здесь кто-нибудь был? Может быть, здесь кто-нибудь прятался?
— Разумеется, нет. Здесь негде спрятаться.
Джим решил, что последнее слово осталось за ним, и шумно вздохнул.
— Вот так, Хью. Убить этого малого никто не мог. По той или иной прич.ине, а закололся он сам, совсем как...
Джим Воган замолк: по глазам друга он понял, что того осенила новая идея. В лице Хью, которое было бы даже красиво, если бы не идущая от носа ко рту суровая складка, сейчас не было ни капли суровости. Осмотрев камин и труп, он перевел взгляд своих блестящих от возбуждения серых глаз на окна южной стены.
Хью быстро пересек комнату и проверил затворы на окнах. Затем обернулся и кивнул.
— Кроме того, — отрывисто проговорил он, — чего ради Абу стал бы кончать с собой, если ему так не терпелось что-то рассказать мне? Он был
смертельно напуган. Говорил, что очень боится за брата, но слова «мой брат» произнес после некоторого колебания. Боялся он за себя — вот в чем штука. И ставлю пять против...
Хью вернулся к камину. Один газетный лист сгорел и превратился в черные хлопья; несколько других пожелтели от жара, но, не тронутые огнем, лежали на кирпичах.
Вспомнив, что его правая рука, за которую цеплялся умирающий, все еще в крови, Хью поднял газету левой рукой, разложил газету на диване и принялся лихорадочно перелистывать ее.
— Какая идея, — спокойно осведомился Джим, — пришла тебе в голову на этот раз?
— Надеюсь,