нож. Удар нанесли сверху вниз; нанесли неумело, и рукоятка слоновой кости — эфеса у ножа не было — почти касаясь тела, выступала из него, как плохо вбитый гвоздь.
Спина Абу все еще выгибалась дугой. Руки вцепились в нож, а кровь тем временем все обильнее пропитывала пиджак, жилет и пузырилась в том месте, где должен был находиться эфес ножа. Глаза Абу были широко раскрыты.
Хью бросил портфель на диван, стянул с рук перчатки и засунул их в карманы пальто. Затем потянулся через диван за телефоном, но он выскользнул у него из рук и со звоном упал на письменный стол.
— Джим! Может быть, врача?
— Ты прекрасно знаешь, что врач уже не поможет.
Хью опустился на колени возле раненого и попробовал приподнять его
за плечи. Абу со слабым стоном воспротивился, и Хью осторожно опустил его обратно. Большинство газетных листов упало в камин, и только один лист застрял в решетке. Извивающимся ярко-желтым столбом пламя взмыло вверх и осветило лицо Хью.
Абу из Исфахана, медленно вращая глазами, узнал склонившегося над ним человека. Его окровавленная рука с усилием поднялась и, вцепившись в правую руку Хью, сжимала ее до тех пор, пока пальцы Абу не разжались и рука не соскользнула на пол.
— Ваши перчатки, — отчетливо проговорил маленький человечек и умер.

Глава 3
Часы Хью Прентиса громко отбивали секунды. Огонь в камине уже расправился с тремя свежими брикетами угля и медленно догорал. Хью поднялся с колен.
— Бедняга, — пробормотал он. — Бедняга...
— Да.
— А все же странно.
— Что странно?
— То, о чем я подумал. — Хью прижал пальцы к глазам. — В армии, Джим, нас учили убивать мгновенно и бесшумно. Знаю, знаю... это было
в той, другой, жизни. Она позади, и мы успели забыть о ней. Когда я все это увидел... больше всего меня поразило то, что кто-то неумело сде- лал свое грязное дело и оставил беднягу агонизировать. Ты можешь по- нять такое?
— Могу. — Джим вскинул