Говорю тебе, дело очень серьезное! Взгляни на этого малого. Просунь голову в дверь и взгляни на него!
— Нет уж, благодарю. Со мной такие шутки не пройдут, — сказал Джим. — Часом, он не проглотил рвотного, чтобы имитировать отравление? Хью, когда ты наконец станешь взрослым?
И тут в кабинете Хью кто-то громко вскрикнул.
Возможно, даже после этого Джим не удержался бы от какого-нибудь саркастического замечания. Но крики продолжались. Они звучали все громче, разносясь по самым дальним уголкам холодного, погруженного в тишину здания. Они пробуждали в душе подсознательные ночные страхи; звучащая в них боль заставила бы всякого содрогнуться от ужаса.
Компаньоны не смотрели друг на друга. Их торопливый разговор шепотом в клубах тумана, плавающих в коридоре, освещенном светом из двух открытых дверей, оборвался как лопнувшая струна.
Хью, по-прежнему держась рукой за косяк двери, вытянул шею и заглянул в свой кабинет. Когда он вбежал в него и остановился около вращающегося стула, у него дрожали колени.
Абу из Исфахана, шатаясь, стоял между диваном и бронзовой каминной решеткой. Его лицо, на которое Хью старался не смотреть, отражалось в зеркале над камином. В зеркале отразилось бы и туловище Абу, если бы тот по-прежнему не держал в вытянутых, трясущихся руках смятую газету.
Но вот листы газеты рассыпались по полу. Абу изогнулся дугой. Нога его ударилась о решетку камина, и он непременно рухнул бы в огонь, если бы не задел за что-то рукой и не сделал пол-оборота в противоположную сторону. Лицо Абу исчезло из зеркала, и он упал.
— Спокойно! — рявкнул Джим в самое ухо Хью.
Хью в мгновение ока обогнул письменный стол и диван.
— Спокойно, говорят тебе!
Абу из Исфахана лежал навзничь между камином и диваном. Феска отлетела в сторону, обнажив плешивую, морщинистую голову. На раскрытых от боли губах застыло выражение обиженного ребенка, в узкой груди торчал длинный массивный